DObaner

cpi

blind2

opros

Биография от Л. Сараскиной

В издательстве «Молодая гвардия» в серии «ЖЗЛ» вышла биография Ф. Достоевского, написанная известным литературоведом лауреатом премии «Большая книга-2008» (за биографию Солженицына) Людмилой Сараскиной.
Это первая биография Достоевского, написан¬ная без идеологических препон и с учетом всех известных докумен¬тальных источников и научных ис¬следований.
Итак, рассмотрим новое в биографии писателя от Людмилы Сараскиной.
Миф о кончине отца Достоевского
В книге опровергаются злостные мифы о Достоевском. Со школьной скамьи нам внушали, что его отец был пьяницей, рас¬путником и был убит своими же крестьянами. У такого отца мог ли воспитаться такой сын?
Миф о кончине Достоевского-отца всегда жгуче ин¬тересовал биографов Достоевско¬го-сына. «Бродячая» версия о на¬сильственной смерти Михаила Ан¬дреевича, якобы убитого своими крепостными крестьянами, «нра¬вится» многим интерпретаторам Достоевского — она скандальна, она «проливает свет» (то есть бро¬сает тень) на характер писателя и сюжеты его романов. «Все желают смерти отца... Не будь отцеубийс¬тва — все бы они рассердились и разошлись злые», — презрительно бросает суду Иван Карамазов. "По¬явись неотразимые свидетельства естественной Смерти Михаила Ан¬дреевича, биографы, полюбившие легенду о растленном пьянице-от¬це, были бы сильно разочарованы и тоже бы «разо¬шлись злые. За недоказанностью, рассыпа¬ется насильственная версия — она не имеет ни одного свидетеля-оче¬видца и основана лишь на показа¬ниях лиц, которые весьма проти¬воречиво пересказывают историю убийства со слов тех, кто тоже не был свидетелем-очевидцем и пи¬тался лишь слухами. Мог ли Достоевский назвать своих отца и мать «лучши¬ми, передовыми людьми своего времени» (а он именно так их на¬зывал), если бы доверял версии о жестоком крепостнике-отце, заду¬шенном мужиками в поле? Никогда.
Миф о казни в сериале «Достоевский
В сериале Владимира Хотиненко собраны все самые «чер¬ные» версии биографии Достоевского. Ему приписаны — с легкостью в мыслях и равнодушием в серд¬це — все мыслимые и немыслимые грехи его героев: и Ставрогина, и Валковского, и многих других. Ав¬торы фильма как будто опасались, что трагизма реальной жизни До¬стоевского им не хватит для рей¬тингового зрелища, и заманивали зрителя на крючок злых небылиц. Они не видят разницы между стоянием осужденного у расстрельного столба в смертном колпаке и ожи¬данием своей очереди стать к столбу. А Достоевский именно ждал своей очереди, и это совсем другое переживание. «Троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты», — писал Достоевс¬кий брату в тот роковой день, 22 де¬кабря 1849 года. Это не версия, это неопровержимый факт.
Миф о каторге
Люди, читавшие «Архипелаг ГУЛАГ» и «Записки из Мертвого дома», иногда приходят к мысли, что царская каторга была курор¬том. Там и мясом кормили, и на¬чальники были добрые. В самом деле царское правительство было таким гуманным? Что пережил Федор Михайлович на каторге и за что реально он был наказан?
Когда думаешь о сце¬не казни петрашевцев (смертные рубахи, колпаки, расстрельная ко¬манда, а потом барабанный бой и помилование), понимаешь, сколь¬ко в этом политическом спектакле было мстительной жестокости. Равно как и в арестах, производи¬мых строго по предписанию в 4 часа утра. Потом узнаешь, что привезен¬ных в III Отделение арестантов по¬или чаем и кофе, кормили завтра¬ком и обедом, меню включало пиво и херес. Что комендант Петропав¬ловской крепости генерал И. А. Набоков,геройвойны1812года, забо¬тился о питании узников и их при¬стойном содержании в казематах. Советские историки, усугубляя ужасы царского режима, любили рассказывать о пешем этапе арес¬тантов из Петербурга в Тобольск в сорокаградусный мороз. Но никто пешком в Сибирь в 10-фунтовых ножных кандалах не ходил — госу¬дарственных преступников везли в санях, меняли лошадей на станциях и кормили в трактирах. Своего фельдъегеря, славного старика Кузьму Прокофьева, который сде¬лал много добра своим подопеч¬ным, Достоевский увековечил.
Писателя, осужденного на смертную казнь расстрелянием за чтение и распространение пись¬ма Белинского к Гоголю — письма, «наполненного дерзкими выраже¬ниями против православной церк¬ви и верховной власти», Николай I помиловал, лишив всех прав состо¬яния, осудив на каторгу и солдатчи¬ну. Но в Тобольске свое покрови¬тельство каторжнику оказали жены декабристов, и это имело решаю¬щее значение для его судьбы. До¬ктора Омского острога его лечили, подкармливали, разрешали писать и хранили у себя его самодельную тетрадку. Прокурор Семипалатин¬ска барон Врангель предложил сол¬дату свою дружбу и связи в столице. Каторга Достоевского — это исто¬рия юридически абсурдного нака¬зания, смягченного, часто в обход закона, человеколюбием и добро¬той тех, кто мог бы сделать его за¬ключение адом. Царская каторга не ставила своей задачей ломать лю¬дей, не только узников, но и тюрем¬щиков, менять их органически...
Миф о вечном должнике
Достоевский не имел никакой собственности, проживал до самой смерти в съем¬ных квартирах, писал в «системе всегдашнего долга», скрывался от беспощадных кредиторов, угро¬жавших ему долговой тюрьмой, и порой невыносимо от этого стра¬дал: он ведь не бравировал своей бедностью как доблестью, а изо всех сил старался ее преодолеть. При этом сумел написать непре¬взойденные по глубине произведе¬ния, став гением русской и мировой литературы. Несомненно, это явле¬ние феноменальное и непостижи¬мое. Он пытался разгадать великую тайну Пушкина, нам хочется разга¬дать и его тайну. Случай Достоевс¬кого — это исключение из всех возможных правил; это одаренность такой силы и такого масштаба, ко¬торая преодолевает рабство нужды, кабалу денег. Мне кажется, что спо¬собность писателя создавать ше¬девры не зависит от размеров его кошелька — иначе сегодняшними гениями были бы «писатели с Руб¬левки». Какие романы написал бы Достоевский, владей он богатым имением и солидным счетом в бан¬ке, можно только гадать. Однако искушения богатством ему не дове¬лось испытать.
Политтехнолог Петр Верховенский и зеркало «Бесов»
Современники Федо¬ра Михайловича не захотели уви¬деть себя в зеркале «Бесов» и пото¬му обвинили зеркало: дескать, кри¬вое и безобразное, злобный паск¬виль, клевета на русское общество, клинический бред, сумасшедший дом. А Достоевский верил, что бо¬лезнь беснования, которой одер¬жима Россия по всей общественной вертикали, — явление временное, что страна исцелится сама и нравс¬твенно обновит больное европейс¬кое человечество. Однако все вре¬менное стремится у нас утвердить¬ся навсегда, «переходный период» растягивается на долгие десятиле¬тия, бесы плодятся и размножают¬ся. Речь идет ведь не только о «на¬ших» — нигилистах-разрушите¬лях, уродливом гибриде политики и уголовщины; не только об идео¬логах смуты, повязавших своих адептов общими злодеяниями; не только о самозванцах, рвущихся к власти, не только о самой власти. Петр Верховенский, вождь «на¬ших», отлично знает, на кого ему можно опереться. «Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические вы¬стрелы или кусаются. Такие только мешают... Слушайте, я их всех со¬считал: учитель, смеющийся с де¬тьми над их богом и над их колыбе¬лью, уже наш. Адвокат, защищаю¬щий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже . наш. Школьники, убивающие му¬жика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправды¬вающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либера¬лен, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!..» Разве это не о нашем времени, не о наших бесах?
«Первым делом понижается уро¬вень образования, наук и талан¬тов. Высокий уровень наук и та¬лантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей!.. Не надо образова¬ния, довольно науки!» Разве этот пункт программы Верховенского не реализуется сегод¬ня? «Одно или два поколения раз¬врата теперь необходимо; развра¬та неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себя¬любивую мразь — вот чего надо!» Похоже, Петр Верховенский снова пробился в политтехнологи...
Миф о новой морали- Россией должны править успешные люди
В начале эпохи гласности весь¬ма авторитетные идеологи нового времени (например, Чубайс) про¬возгласили «конец Достоевского». России нужны не страдальцы и мученики нравственности, а успешные, деловые люди. При всем циниз¬ме в этой формуле есть что-то за¬вораживающее для молодых. Что это, постулат новой морали, более приемлемой для XXI века, или прос¬то нелюбовь к Достоевскому конкретных людей, которая была, есть и будет?
«Конец Достоевско¬го» провозглашали еще при жизни Достоевского. Не дождались. Он был посмертно репрессирован в конце 1930-х, но к началу 1970-х с оговорками реабилитирован. Вышеупомянутый приватизатор, впервые ознакомившись с сочине¬ниями Достоевского после гран¬диозного ваучерного надуватель¬ства, понял, что в системе ценнос¬тей автора «Дневника писателя» ему и таким, как он, места нет и по¬тому огласил свежую националь¬ную идею — разорвать Достоевс¬кого на мелкие кусочки. Не сомне¬ваюсь: только тем и запомнится этот великий комбинатор. Сегод¬ня мы пожинаем плоды усилий многих «успешных деловых лю¬дей» с волчьим аппетитом и мед¬ным лбом, которые живут вне мо¬рали, не боясь ни Божьего, ни че¬ловеческого суда («всё схваче¬но»). Они сеют ненависть, прово¬цируя оскорбленный народ, мил¬лионы беспризорников и бом¬жей — жаждать социальной мести. Они цинично рассуждают, что электорат генетически подорван и не дерзнет пустить красного пету¬ха. Они непоправимо ошибаются. Поразительно, как са¬монадеян нынешний «верхний слой», как глух к урокам истории, к урокам Достоевского.
Две родины — Русь и Европа
«Государственнические» симпатии позднего Достоевского
Вопрос «государственнических» симпатий Достоевского и его почти дружбы с Победоносцевым сегод¬ня неожиданно вновь стало актуальным для деятелей культу¬ры.
Что сближало великого писателя и бывшего революционера с обер-прокурором Святейшего си¬нода? Был ли здесь момент личной выгоды? Или, скажем мягче, писа¬тельской тактики... Только Побе¬доносцев мог разрешить публика¬цию главы о Великом инквизиторе. Но вот, как известно, Лев Толстой нe пошел на союз с Победоносцевым и был Синодом отлучен от церкви.
Но симпатии Достоевского честны и последовательны. «Я, как и Пуш¬кин, слуга царю, потому что дети его, народ его не погнушаются слу¬гой царевым, — писал Федор Ми¬хайлович за неделю до своей кон¬чины и за сорок дней до гибели Александра II, царя-освободителя, которого искренне уважал и лю¬бил. — Еще больше буду слуга ему, когда он действительно поверит, что народ ему дети. Что-то уж дол¬го не верит». Что же касается По¬бедоносцева, то та дурная слава, которая досталась ему от его позд¬них современников («Великий ин¬квизитор», «Торквемада», «Про¬стер совиные крыла»), была заслужена обер-прокурором Синода уже после рокового теракта, когда он в течение четверти века пытался «подморозить» внутреннюю по¬литику государства, но так и не смог остановить процесс его разру¬шения. Инициатором регулярных общений с Достоевским в конце 1870-х был именно Победоносцев, принципиальный консерватор, поборник незыблемости самоде¬ржавия. Писатель не боялся спо¬рить со своим собеседником, ува¬жая его ум и убеждения. «Поэму о Великом инквизиторе» Достоевс¬кий писал, не оглядываясь ни на Каткова, ни на Победоносцева; на¬писав же, постарался убедить обо¬их, что умонастроение Ивана Ка¬рамазова присуще большинству мыслящих молодых людей и что это самый трезвый реализм. К счастью, ему это удалось. В со¬трудничестве с Катковым и обще¬нии с Победоносцевым не было ни особой выгоды, ни специальной тактики; но помимо общности убеждений (неприятия радика¬лизма), существовала еще и необ¬ходимость печататься. Ни один из толстых журналов Москвы и Пе¬тербурга не решился бы на публи¬кацию «Братьев Карамазовых», а «Русский вестник» решился. Л.Н. Толстой радикально расхо¬дился с Победоносцевым именно в убеждениях, так что ни о каком со¬юзе с обер-прокурором, особенно после 1 марта 1881 года, не могло быть и речи.
Патриотизм Достоевского и патриотизм сегодняшний Хочется провести границу между патриотизмом как потребностью ума и сердца и пат¬риотизмом казенным, мундир¬ным. «Я ничего не ищу, и ничего не приму, и не мне хватать звезды за мое направление»,— вот, пожа¬луй, самая точная формула патри¬отизма Достоевского, никогда не примыкавшего к движениям или организациям «профессиональ¬ных патриотов». Его патриотичес¬кое чувство было широким, куль¬турным и просвещенным — без аг¬рессивных приоритетов крови и почвы. «У нас — русских — две ро¬дины: наша Русь и Европа... — пи¬сал он. — Европа нам тоже мать, как и Россия, вторая мать наша; мы много взяли от нее, и опять возь¬мем, и не захотим быть перед нею неблагодарными». «Надо учить молодежь, что непонимание Пуш¬кина есть величайшая неблагодар¬ность, что, не понимая Пушкина, нельзя назваться русским челове¬ком». Благодарное и благородное ощущение причастности к родной культуре, к русскому языку было неотъемлемой частью его патрио¬тизма. «Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши де¬вяносто миллионов русских (или там сколько их тогда народится) будут все, когда-нибудь, образова¬ны, очеловечены и счастливы», — вот гражданский и патриотичес¬кий символ веры Достоевского.
Это «когда-нибудь» пока так и не наступило...
Сегодняшний писатель в масштабе Ф. М. Достоевского
Возможен ли сегодня писа¬тель масштаба Достоевского? Если да — то какие задачи он дол¬жен ставить перед собой? Актуально звучит вопрос.
Писатель масштаба Достоевского — это из разряда ко¬лоссальных космических событий. Появление Достоевского на про¬странстве русской литературы ни¬кем не прогнозировалось; его мас¬штаб не был признан на родине при жизни. Вспомним грубую ошибку Н. А. Некрасова, редактора «Сов¬ременника», который по поводу «Села Степанчикова» высказался столь жестко, что другого мог бы просто сбить с ног: «Достоевский вышел весь. Ему не написать ниче¬го больше». Но Федор Михайло¬вич устоял и тогда, и позже; и те¬перь его «конца» ждут только гра¬фоманы, укушенные змеей литера¬турного честолюбия, и отдельно взятые экспроприаторы чужой собственности, которые больше всего на свете боятся пересмотра итогов приватизации. Мне кажет¬ся, что хотеть стать «новым Досто¬евским» — задача бессмысленная: ведь и Достоевский не стал играть предложенную ему роль «нового Гоголя», за что и был изгнан из кружка Белинского. Но именно Бе¬линский увидел в авторе «Бедных людей» человека, который проник в тайну искусства. «Вот служение художника истине! Вам правда от¬крыта и возвещена как художнику, досталась как дар. Цените же ваш дар и оставайтесь верным, и будете великим писателем!» Служить истине, быть открытым для правды, ценить свой дар и пре¬бывать верным ему до смертного часа — такой рецепт предлагал ве¬ликий критик. Наше время более чем когда-либо способствует по¬явлению большого таланта: опять «недоделанные» реформы, третья за столетие смена уклада, тектони¬ческие сдвиги в сознании людей, поединок исторических оценок и смыслов, огромный дефицит прав¬ды, неутоленная жажда справед¬ливости. Ни один из «проклятых вопросов» так и не решен. Значит, писателю, который не зависит от моды, не боится собственного и чужого мнения, не ждет наград за свое направление, — карты в руки...

Таким образом, Л. Сараскина де¬рзнула развернуть биографию До¬стоевского из точки времени романа «Бесы» («Федор Достоевский. Одоление демонов»). 

kultura rf

god ekologii

 

 

 

baner nezavis ocenka kachestv

muzey

Библиотеки области

NGONB

 NOUB

 NODB

 NOSB

Электронные ресурсы

NEB

UNIVER

 bibliorodina

Платные электронные ресурсы

Smi

 min ku RF  min ku NSO  LiBRARY.ru

CHentr Libnet  RBA  litres

Copyright (c) МКУК "Централизованная библиотечная система " г. Куйбышева 2012-2016 год. Все права защищены.
Designed by olwebdesign.com
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru