Detskaia biblioteka

blind2

Фрагмент из книги Л. Сараскиной

(какое было детство)

4 ноября младенца окрестили. «Восприемниками были: штаб-лекарь надворный советник Григорий Павлов Маслович и княгиня Прасковья Трофимовна Козловская; московский купец Федор Тимофеев Нечаев и купеческая жена Александра Федоровна Куманина. Оное крещение совер¬шал священник Ильин с причтом». Состав крестных объясняется легко: бывший сослу¬живец отца, сват и свояк Маслович, отец (в его честь скорей всего и был назван ново¬рожденный) и сестра роженицы. Личность княгини Козловской стала известна био¬графам писателя полтора века спустя: быв¬шая крепостная девушка, а потом супруга князя древнейшей фамилии, предводите¬ля дворянства Костромской губернии Д.Н. Козловского, мать троих сыновей — поэта Ивана Козловского, историка-краеведа Александра Козловского и уездного предво¬дителя дворянства Павла Козловского — была хорошей знакомой семьи Достоевских. Имя младенца Федора соседствовало в «Книге для записи крещеных и отпетых...» с имена¬ми умерших в больнице простолюдинов — солдат, солдатских жен, сиделок, вольноот¬пущенных дворовых, мелких военных чинов в отставке. Воина-великомученика Феодора Тирона, сожженного на костре за веру около 306 года, память которого ежегодно отме¬чает православная церковь 17 февраля и в первую субботу Великого поста, почитал Достоевский своим святым.
«Я происходил из семейства русского и бла¬гочестивого,— писал Ф.М., когда ему было уже за пятьдесят. — С тех пор как я себя помню, я помню любовь ко мне родителей...» И это, конечно, лучшее, что мог сказать об отце и матери писатель, с благодарностью вспоминавший нежные годы своего раннего детства и домашний уклад, где стро¬го соблюдались правила приличия и патри¬архальные обычаи: Достоевский рос в семье, где присутствовал лад и порядок. Феде был всего год, а Мише два, когда родилась их сестра Варенька; троим малышам необходи¬ма была «чистая» (то есть без стирки и убор¬ки — для этих целей имелись горничная Вера и прачка Василиса) няня, и в декабре 1822-го она появилась по найму, на месячное жалова¬нье в 5 рублей ассигнациями, — чтобы не про¬сто остаться в многодетной семье на целых 15 лет, а врасти в нее «всею своею жизнью, всеми своими интересами». Нянюшка Алена Фроловна, старая девица необъятной толщи¬ны из мещан, гордившаяся, что происходит из вольных, а «не из простых», и важно вели¬чавшая себя «гражданкой», станет личностью нарицательной, заслужит яркую, радостную память своих питомцев и «попадет в литера¬туру» (ее имя позаимствует няня Лизы Туши¬ной в «Бесах»).
«Всех она нас, детей, взра¬стила и выходила. Была она тогда лет сорока пяти, характера ясного, веселого, и всегда нам рассказывала такие славные сказки!»— писал - о ней Достоевский.
Образ няни, «Христовой невесты» в белоснежных кисейных чепцах с оборками и тюлевых нагрудниках, нюхав¬шей табак и почитавшей страшным грехом вкушать еду без хлеба, готовой отдать все свои сбережения, чтобы помочь хозяевам-погорельцам, станет важнейшим .аргументом «Дневника писателя» в спорах о культурном типе русского простонародья.
«Отец и мать были люди небогатые и тру¬дящиеся», — напишет Достоевский. Раз навсегда заведенный домашний порядок подчинялся службе отца. Вставали в шесть утра, в восьмом часу он выходил в боль¬ницу, «в палату», как говорилось дома; в девять у ворот больницы его дожидался кучер Давид — вместе с дворником Федо¬ром малороссы братья Савельевы были кре¬постными М.А., а лошади и экипаж приоб¬ретались для поездок на частную практику, разрешенную начальством больницы. Едва зайдя домой, чтобы облачиться в черный фрак, белый жилет и белый галстук (костюм, обязательный для визитов к больным), он отправлялся навещать своих многочислен¬ных пациентов.
«Хотя папенька в молодых годах и не прочь был пофрантить, я не помню у него никакого другого костюма, кроме черного или мундир¬ного (тоже черного) фрака с белым жилетом и галстуком, причем всегда с орденом» (А.М. Достоевский). Кавалером ордена св. Анны 3-й степени (на груди на красной ленте с желтой каймой золотой крест, покрытый красною финифтью, 100 рублей ежегодной пенсии) М.А. стал в апреле 1825-го «по пре¬доставлению начальства, за отличную служ¬бу»; девиз ордена «Любящим правду, благо¬честие и верность» как нельзя лучше отвечал личным качествам лекаря Достоевского. Утренняя «практика» длилась до полудня, в первом часу накрывался стол, и семья садилась за обед, всегда сытный и вкус¬ный (заслуга кухарки Анны, из крепост¬ных, стряпавшей не хуже хорошего повара). Трубка, выкуренная после обеда, полтора-два часа отдыха на диване в халате, вечер¬ний чай в четыре, и снова прием в больни¬це; вечером — работа со скорбными листами и выписка рецептов; «в 9 часов вечера, не раньше — не позже, накрывался обыкновен¬но ужинный стол и, поужинав, мы, мальчи¬ки, становились перед образом; прочитывали молитвы и, простившись с родителями, отхо¬дили ко сну. Подобное препровождение време¬ни повторялось ежедневно».
Материальный достаток семьи держался на врачебной репутации М.А, — он не толь¬ко «неоднократно удостаивался Всемилости¬вейшего денежного награждения» в больни¬це (скорее всего, суммы награждения были невелики), но, вылечив однажды запущен¬ную болезнь свояка Куманина, стал домовым доктором братьев Куманиных и приобрел большую практику в купеческих домах. Пер¬вое десятилетие семейной жизни М.А. стало временем удач: он пустил корни в Москве и укрепился на службе; семейство росло; день его именин считался едва ли не главным семейным праздником — к обеду собира¬лось множество гостей, он умилялся и горя¬чо целовал детей, когда утром они привет¬ствовали папеньку по-французски и вручали «слова», переписанные на почтовой бума¬ге, свернутой в трубочку. Даже прогуливаясь с ними летним вечером в Марьиной роще, он разговаривал о предметах, важных для обще¬го развития (Андрей Михайлович вспоми-нал «неоднократные наглядные толкования его о геометрических началах, об острых, пря¬мых и тупых углах, кривых и ломаных лини¬ях, что в московских кварталах случались на каждом шагу»). Он мечтал о настоящем, высоком образовании для своих мальчи¬ков, а им врезалось в память, как однажды, после визита о. Иоанна Баршева, священ¬ника при больнице, оба сына которого бле¬стяще окончили курс в Московском универ¬ситете и стали юристами, папенька сказал: «Ежели бы мне, не говорю уже дождать¬ся, но быть только уверенным, что мои сыно¬вья так же хорошо пойдут, как Баршевы, то я бы умер покойно!»... В сентябре 1823 года — Феде не было еще и двух лет — свояк лека¬ря, художник Попов, получил заказ написать погрудные пастельные портреты молодых супругов Достоевских: Марии Федоровне 23 года, Михаилу Андреевичу — около 35 лет, у них уже трое детей. Нежное, с чистейшим овалом и крохотным ртом, большеглазое, с высоким лбом над тонкими дугами бро¬вей, лицо жены: ее хрупкая доброта, тонкое очарование и одухотворенность проступа¬ют в каждой черте. Большой овальный пор¬трет в золоченой раме, провисевший вме¬сте со своей парой в гостиной семейного дома, как правило, не вызывал нареканий: на мать Достоевского «физиогномически» никто не покушался. Зато досталось отцу: темноволосый мужчина с аккуратно под¬бритыми бакенбардами по тогдашней моде, в гражданском мундире с высоким, расши¬тым и плотно застегнутым воротом, полный сил, в своей лучшей мужской поре, любя¬щий и любимый (портреты обращены друг к другу), молодой отец, в лице которого еще много юношеского, даже мальчишеского, но уже пролегли две глубокие вертикаль¬ные складки меж густых бровей над темны¬ми распахнутыми глазами — этот мужчина будет обвинен в холодности взора, недру¬желюбной замкнутости и мефистофельском очертании бровей, и даже его четко очер¬ченные округлые губы получат репутацию тонких и сжатых. Беда, которая случится полтора десятилетия спустя, отбросит зло¬вещую тень на прошедшее — истолкователи портрета, вооруженные поздним знанием, отнимут у оригинала его счастливое время.... По воскресениям и в праздники на литур¬гию и ко всенощной родители с детьми ходи¬ли в больничную домовую церковь. С нейЗ» связано было самое раннее детское впечат¬ление — двухлетний мальчик, которого при¬чащала мать, увидел, как голубок проле¬тел через церковь из одного окна в другое. Воспоминания выступали светлыми точка¬ми из темноты, уголком огромной карти¬ны, которая гасла и исчезала. Запомнилось еще, как, по просьбе матери, он, трехлет¬ний, стал на колени перед образами и прочел на сон грядущий: «Все упование, Господи, на Тебя возлагаю. Матерь Божия, сохра¬ни мя под кровом Своим». Гости хвалили малютку, а молитва осталась навсегда — ею Ф.М. напутствовал уже своих детей.
Ежегодно ездили с маменькой в Лавру — путешествия остались в детской памяти как эпохи4 в жизни. «У Троицы проводили два дня, посещали все церковные службы, и, наку¬пив игрушек... возвращались домой, употребив на все путешествие дней 5—6». «Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным. У других, может быть, не было такого рода воспомина¬ний, как у меня», — благодарно писал Ф.М.; спустя десятилетия, возвращаясь из ссылки, он скажет: «Сергиев монастырь вознаградил нас вполне. 23 года я в нем не был. Что за архи¬тектура, какие памятники, византийские залы, церкви! Ризница привела нас в изумление. В ризнице жемчуг (великолепнейший) меря¬ют четвериками, изумруды в треть верш¬ка, алмазы по полумиллиону штука. Одежды нескольких веков, работы собственноручные русских цариц и царевен, домашние одежды Ивана Грозного, монеты, старые книги, все¬возможные редкости — не вышел бы оттуда».
След первых духовных впечатлений про¬тянется через всю жизнь и приведет к стар¬цу Зосиме: «Повела меня матушка одного... в храм Господень, в Страстную неделю в поне¬дельник к обедне. День был ясный, и я, вспоми¬ная теперь, точно вижу снова- как возносил¬ся из кадила фимиам и тихо восходил вверх, а сверху в купол, в узенькое окошечко, так и льются на нас в церковь Божию лучики, вос¬ходя к нам волнами, как бы таял в них фими¬ам. Смотрел я умиленно и в первый раз отро¬ду принял я тогда в душу семя Слова Божия осмысленно. Вышел на средину храма отрок с большою книгой, такою большою, что, пока¬залось мне тогда, с трудом даже и нес ее, и возложил на аналой, отверз и начал читать, и вдруг я тогда в первый раз нечто понял, в первый раз в жизни понял, что во храме Божием читают».
Старец Зосима убежденно повторит то, что не раз Ф.М. говорил про себя «Из дома родительского вынес я лишь драгоценные вос¬поминания, ибо нет драгоценнее воспомина¬ний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз». «Знайте же, объяс¬нит мальчикам и Алеша Карамазов в финале романа, — что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание... Пре¬красное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть самое лучшее воспи¬тание и есть. Если много набрать таких вос¬поминаний с собою в жизнь, то спасен чело¬век».
В черновых набросках к «Карамазовым» Старец выскажет пронзительно прекрасную мысль: «Бог дал родных, чтоб учиться на них любви». Федору Достоевскому щедро были даны те, на ком он учился любви. Ему вовре¬мя были посланы и те, на ком он учился состраданию. В больничном саду, с широ¬кими дорожками и липовыми аллеями, про¬гуливались больные, «в суконных верблю¬жьего цвета халатах или в тиковых летних, смотря по погоде, но всегда в белых, как снег, колпаках, вместо фуражек, и в башмаках или в туфлях без задников, так что они должны были шмыгать, а не шагать». Приближаться к больным было строго запрещено — так что дети лекаря, играя поблизости в лошадки, довольствовались обществом друг друга.

kultura rf

baner nezavis ocenka kachestv

banerooh

 min ku RF  min ku NSO  LiBRARY.ru

CHentr Libnet  RBA  litres

Copyright (c) МКУК "Централизованная библиотечная система " г. Куйбышева 2012-2018 год. Все права защищены.
Designed by olwebdesign.com
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru