DObaner

cpi

blind2

opros

Фрагмент из книги Л. Сараскиной

(какое было детство)

4 ноября младенца окрестили. «Восприемниками были: штаб-лекарь надворный советник Григорий Павлов Маслович и княгиня Прасковья Трофимовна Козловская; московский купец Федор Тимофеев Нечаев и купеческая жена Александра Федоровна Куманина. Оное крещение совер¬шал священник Ильин с причтом». Состав крестных объясняется легко: бывший сослу¬живец отца, сват и свояк Маслович, отец (в его честь скорей всего и был назван ново¬рожденный) и сестра роженицы. Личность княгини Козловской стала известна био¬графам писателя полтора века спустя: быв¬шая крепостная девушка, а потом супруга князя древнейшей фамилии, предводите¬ля дворянства Костромской губернии Д.Н. Козловского, мать троих сыновей — поэта Ивана Козловского, историка-краеведа Александра Козловского и уездного предво¬дителя дворянства Павла Козловского — была хорошей знакомой семьи Достоевских. Имя младенца Федора соседствовало в «Книге для записи крещеных и отпетых...» с имена¬ми умерших в больнице простолюдинов — солдат, солдатских жен, сиделок, вольноот¬пущенных дворовых, мелких военных чинов в отставке. Воина-великомученика Феодора Тирона, сожженного на костре за веру около 306 года, память которого ежегодно отме¬чает православная церковь 17 февраля и в первую субботу Великого поста, почитал Достоевский своим святым.
«Я происходил из семейства русского и бла¬гочестивого,— писал Ф.М., когда ему было уже за пятьдесят. — С тех пор как я себя помню, я помню любовь ко мне родителей...» И это, конечно, лучшее, что мог сказать об отце и матери писатель, с благодарностью вспоминавший нежные годы своего раннего детства и домашний уклад, где стро¬го соблюдались правила приличия и патри¬архальные обычаи: Достоевский рос в семье, где присутствовал лад и порядок. Феде был всего год, а Мише два, когда родилась их сестра Варенька; троим малышам необходи¬ма была «чистая» (то есть без стирки и убор¬ки — для этих целей имелись горничная Вера и прачка Василиса) няня, и в декабре 1822-го она появилась по найму, на месячное жалова¬нье в 5 рублей ассигнациями, — чтобы не про¬сто остаться в многодетной семье на целых 15 лет, а врасти в нее «всею своею жизнью, всеми своими интересами». Нянюшка Алена Фроловна, старая девица необъятной толщи¬ны из мещан, гордившаяся, что происходит из вольных, а «не из простых», и важно вели¬чавшая себя «гражданкой», станет личностью нарицательной, заслужит яркую, радостную память своих питомцев и «попадет в литера¬туру» (ее имя позаимствует няня Лизы Туши¬ной в «Бесах»).
«Всех она нас, детей, взра¬стила и выходила. Была она тогда лет сорока пяти, характера ясного, веселого, и всегда нам рассказывала такие славные сказки!»— писал - о ней Достоевский.
Образ няни, «Христовой невесты» в белоснежных кисейных чепцах с оборками и тюлевых нагрудниках, нюхав¬шей табак и почитавшей страшным грехом вкушать еду без хлеба, готовой отдать все свои сбережения, чтобы помочь хозяевам-погорельцам, станет важнейшим .аргументом «Дневника писателя» в спорах о культурном типе русского простонародья.
«Отец и мать были люди небогатые и тру¬дящиеся», — напишет Достоевский. Раз навсегда заведенный домашний порядок подчинялся службе отца. Вставали в шесть утра, в восьмом часу он выходил в боль¬ницу, «в палату», как говорилось дома; в девять у ворот больницы его дожидался кучер Давид — вместе с дворником Федо¬ром малороссы братья Савельевы были кре¬постными М.А., а лошади и экипаж приоб¬ретались для поездок на частную практику, разрешенную начальством больницы. Едва зайдя домой, чтобы облачиться в черный фрак, белый жилет и белый галстук (костюм, обязательный для визитов к больным), он отправлялся навещать своих многочислен¬ных пациентов.
«Хотя папенька в молодых годах и не прочь был пофрантить, я не помню у него никакого другого костюма, кроме черного или мундир¬ного (тоже черного) фрака с белым жилетом и галстуком, причем всегда с орденом» (А.М. Достоевский). Кавалером ордена св. Анны 3-й степени (на груди на красной ленте с желтой каймой золотой крест, покрытый красною финифтью, 100 рублей ежегодной пенсии) М.А. стал в апреле 1825-го «по пре¬доставлению начальства, за отличную служ¬бу»; девиз ордена «Любящим правду, благо¬честие и верность» как нельзя лучше отвечал личным качествам лекаря Достоевского. Утренняя «практика» длилась до полудня, в первом часу накрывался стол, и семья садилась за обед, всегда сытный и вкус¬ный (заслуга кухарки Анны, из крепост¬ных, стряпавшей не хуже хорошего повара). Трубка, выкуренная после обеда, полтора-два часа отдыха на диване в халате, вечер¬ний чай в четыре, и снова прием в больни¬це; вечером — работа со скорбными листами и выписка рецептов; «в 9 часов вечера, не раньше — не позже, накрывался обыкновен¬но ужинный стол и, поужинав, мы, мальчи¬ки, становились перед образом; прочитывали молитвы и, простившись с родителями, отхо¬дили ко сну. Подобное препровождение време¬ни повторялось ежедневно».
Материальный достаток семьи держался на врачебной репутации М.А, — он не толь¬ко «неоднократно удостаивался Всемилости¬вейшего денежного награждения» в больни¬це (скорее всего, суммы награждения были невелики), но, вылечив однажды запущен¬ную болезнь свояка Куманина, стал домовым доктором братьев Куманиных и приобрел большую практику в купеческих домах. Пер¬вое десятилетие семейной жизни М.А. стало временем удач: он пустил корни в Москве и укрепился на службе; семейство росло; день его именин считался едва ли не главным семейным праздником — к обеду собира¬лось множество гостей, он умилялся и горя¬чо целовал детей, когда утром они привет¬ствовали папеньку по-французски и вручали «слова», переписанные на почтовой бума¬ге, свернутой в трубочку. Даже прогуливаясь с ними летним вечером в Марьиной роще, он разговаривал о предметах, важных для обще¬го развития (Андрей Михайлович вспоми-нал «неоднократные наглядные толкования его о геометрических началах, об острых, пря¬мых и тупых углах, кривых и ломаных лини¬ях, что в московских кварталах случались на каждом шагу»). Он мечтал о настоящем, высоком образовании для своих мальчи¬ков, а им врезалось в память, как однажды, после визита о. Иоанна Баршева, священ¬ника при больнице, оба сына которого бле¬стяще окончили курс в Московском универ¬ситете и стали юристами, папенька сказал: «Ежели бы мне, не говорю уже дождать¬ся, но быть только уверенным, что мои сыно¬вья так же хорошо пойдут, как Баршевы, то я бы умер покойно!»... В сентябре 1823 года — Феде не было еще и двух лет — свояк лека¬ря, художник Попов, получил заказ написать погрудные пастельные портреты молодых супругов Достоевских: Марии Федоровне 23 года, Михаилу Андреевичу — около 35 лет, у них уже трое детей. Нежное, с чистейшим овалом и крохотным ртом, большеглазое, с высоким лбом над тонкими дугами бро¬вей, лицо жены: ее хрупкая доброта, тонкое очарование и одухотворенность проступа¬ют в каждой черте. Большой овальный пор¬трет в золоченой раме, провисевший вме¬сте со своей парой в гостиной семейного дома, как правило, не вызывал нареканий: на мать Достоевского «физиогномически» никто не покушался. Зато досталось отцу: темноволосый мужчина с аккуратно под¬бритыми бакенбардами по тогдашней моде, в гражданском мундире с высоким, расши¬тым и плотно застегнутым воротом, полный сил, в своей лучшей мужской поре, любя¬щий и любимый (портреты обращены друг к другу), молодой отец, в лице которого еще много юношеского, даже мальчишеского, но уже пролегли две глубокие вертикаль¬ные складки меж густых бровей над темны¬ми распахнутыми глазами — этот мужчина будет обвинен в холодности взора, недру¬желюбной замкнутости и мефистофельском очертании бровей, и даже его четко очер¬ченные округлые губы получат репутацию тонких и сжатых. Беда, которая случится полтора десятилетия спустя, отбросит зло¬вещую тень на прошедшее — истолкователи портрета, вооруженные поздним знанием, отнимут у оригинала его счастливое время.... По воскресениям и в праздники на литур¬гию и ко всенощной родители с детьми ходи¬ли в больничную домовую церковь. С нейЗ» связано было самое раннее детское впечат¬ление — двухлетний мальчик, которого при¬чащала мать, увидел, как голубок проле¬тел через церковь из одного окна в другое. Воспоминания выступали светлыми точка¬ми из темноты, уголком огромной карти¬ны, которая гасла и исчезала. Запомнилось еще, как, по просьбе матери, он, трехлет¬ний, стал на колени перед образами и прочел на сон грядущий: «Все упование, Господи, на Тебя возлагаю. Матерь Божия, сохра¬ни мя под кровом Своим». Гости хвалили малютку, а молитва осталась навсегда — ею Ф.М. напутствовал уже своих детей.
Ежегодно ездили с маменькой в Лавру — путешествия остались в детской памяти как эпохи4 в жизни. «У Троицы проводили два дня, посещали все церковные службы, и, наку¬пив игрушек... возвращались домой, употребив на все путешествие дней 5—6». «Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным. У других, может быть, не было такого рода воспомина¬ний, как у меня», — благодарно писал Ф.М.; спустя десятилетия, возвращаясь из ссылки, он скажет: «Сергиев монастырь вознаградил нас вполне. 23 года я в нем не был. Что за архи¬тектура, какие памятники, византийские залы, церкви! Ризница привела нас в изумление. В ризнице жемчуг (великолепнейший) меря¬ют четвериками, изумруды в треть верш¬ка, алмазы по полумиллиону штука. Одежды нескольких веков, работы собственноручные русских цариц и царевен, домашние одежды Ивана Грозного, монеты, старые книги, все¬возможные редкости — не вышел бы оттуда».
След первых духовных впечатлений про¬тянется через всю жизнь и приведет к стар¬цу Зосиме: «Повела меня матушка одного... в храм Господень, в Страстную неделю в поне¬дельник к обедне. День был ясный, и я, вспоми¬ная теперь, точно вижу снова- как возносил¬ся из кадила фимиам и тихо восходил вверх, а сверху в купол, в узенькое окошечко, так и льются на нас в церковь Божию лучики, вос¬ходя к нам волнами, как бы таял в них фими¬ам. Смотрел я умиленно и в первый раз отро¬ду принял я тогда в душу семя Слова Божия осмысленно. Вышел на средину храма отрок с большою книгой, такою большою, что, пока¬залось мне тогда, с трудом даже и нес ее, и возложил на аналой, отверз и начал читать, и вдруг я тогда в первый раз нечто понял, в первый раз в жизни понял, что во храме Божием читают».
Старец Зосима убежденно повторит то, что не раз Ф.М. говорил про себя «Из дома родительского вынес я лишь драгоценные вос¬поминания, ибо нет драгоценнее воспомина¬ний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз». «Знайте же, объяс¬нит мальчикам и Алеша Карамазов в финале романа, — что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание... Пре¬красное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть самое лучшее воспи¬тание и есть. Если много набрать таких вос¬поминаний с собою в жизнь, то спасен чело¬век».
В черновых набросках к «Карамазовым» Старец выскажет пронзительно прекрасную мысль: «Бог дал родных, чтоб учиться на них любви». Федору Достоевскому щедро были даны те, на ком он учился любви. Ему вовре¬мя были посланы и те, на ком он учился состраданию. В больничном саду, с широ¬кими дорожками и липовыми аллеями, про¬гуливались больные, «в суконных верблю¬жьего цвета халатах или в тиковых летних, смотря по погоде, но всегда в белых, как снег, колпаках, вместо фуражек, и в башмаках или в туфлях без задников, так что они должны были шмыгать, а не шагать». Приближаться к больным было строго запрещено — так что дети лекаря, играя поблизости в лошадки, довольствовались обществом друг друга.

kultura rf

god ekologii

 

 

 

baner nezavis ocenka kachestv

muzey

Библиотеки области

NGONB

 NOUB

 NODB

 NOSB

Электронные ресурсы

NEB

UNIVER

 bibliorodina

Платные электронные ресурсы

Smi

 min ku RF  min ku NSO  LiBRARY.ru

CHentr Libnet  RBA  litres

Copyright (c) МКУК "Централизованная библиотечная система " г. Куйбышева 2012-2016 год. Все права защищены.
Designed by olwebdesign.com
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru