blind2

Detskaia biblioteka

ooh2021

slovechko

Granin2

bunin3

doroga pamiati

75 let pobede3

online prodlenie

banner

obrat sviaz

opros skolko chitaesh ti

Наши филиалы в VK

1filial

3filial

Биография от Л. Сараскиной

В издательстве «Молодая гвардия» в серии «ЖЗЛ» вышла биография Ф. Достоевского, написанная известным литературоведом лауреатом премии «Большая книга-2008» (за биографию Солженицына) Людмилой Сараскиной.
Это первая биография Достоевского, написан¬ная без идеологических препон и с учетом всех известных докумен¬тальных источников и научных ис¬следований.
Итак, рассмотрим новое в биографии писателя от Людмилы Сараскиной.
Миф о кончине отца Достоевского
В книге опровергаются злостные мифы о Достоевском. Со школьной скамьи нам внушали, что его отец был пьяницей, рас¬путником и был убит своими же крестьянами. У такого отца мог ли воспитаться такой сын?
Миф о кончине Достоевского-отца всегда жгуче ин¬тересовал биографов Достоевско¬го-сына. «Бродячая» версия о на¬сильственной смерти Михаила Ан¬дреевича, якобы убитого своими крепостными крестьянами, «нра¬вится» многим интерпретаторам Достоевского — она скандальна, она «проливает свет» (то есть бро¬сает тень) на характер писателя и сюжеты его романов. «Все желают смерти отца... Не будь отцеубийс¬тва — все бы они рассердились и разошлись злые», — презрительно бросает суду Иван Карамазов. "По¬явись неотразимые свидетельства естественной Смерти Михаила Ан¬дреевича, биографы, полюбившие легенду о растленном пьянице-от¬це, были бы сильно разочарованы и тоже бы «разо¬шлись злые. За недоказанностью, рассыпа¬ется насильственная версия — она не имеет ни одного свидетеля-оче¬видца и основана лишь на показа¬ниях лиц, которые весьма проти¬воречиво пересказывают историю убийства со слов тех, кто тоже не был свидетелем-очевидцем и пи¬тался лишь слухами. Мог ли Достоевский назвать своих отца и мать «лучши¬ми, передовыми людьми своего времени» (а он именно так их на¬зывал), если бы доверял версии о жестоком крепостнике-отце, заду¬шенном мужиками в поле? Никогда.
Миф о казни в сериале «Достоевский
В сериале Владимира Хотиненко собраны все самые «чер¬ные» версии биографии Достоевского. Ему приписаны — с легкостью в мыслях и равнодушием в серд¬це — все мыслимые и немыслимые грехи его героев: и Ставрогина, и Валковского, и многих других. Ав¬торы фильма как будто опасались, что трагизма реальной жизни До¬стоевского им не хватит для рей¬тингового зрелища, и заманивали зрителя на крючок злых небылиц. Они не видят разницы между стоянием осужденного у расстрельного столба в смертном колпаке и ожи¬данием своей очереди стать к столбу. А Достоевский именно ждал своей очереди, и это совсем другое переживание. «Троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты», — писал Достоевс¬кий брату в тот роковой день, 22 де¬кабря 1849 года. Это не версия, это неопровержимый факт.
Миф о каторге
Люди, читавшие «Архипелаг ГУЛАГ» и «Записки из Мертвого дома», иногда приходят к мысли, что царская каторга была курор¬том. Там и мясом кормили, и на¬чальники были добрые. В самом деле царское правительство было таким гуманным? Что пережил Федор Михайлович на каторге и за что реально он был наказан?
Когда думаешь о сце¬не казни петрашевцев (смертные рубахи, колпаки, расстрельная ко¬манда, а потом барабанный бой и помилование), понимаешь, сколь¬ко в этом политическом спектакле было мстительной жестокости. Равно как и в арестах, производи¬мых строго по предписанию в 4 часа утра. Потом узнаешь, что привезен¬ных в III Отделение арестантов по¬или чаем и кофе, кормили завтра¬ком и обедом, меню включало пиво и херес. Что комендант Петропав¬ловской крепости генерал И. А. Набоков,геройвойны1812года, забо¬тился о питании узников и их при¬стойном содержании в казематах. Советские историки, усугубляя ужасы царского режима, любили рассказывать о пешем этапе арес¬тантов из Петербурга в Тобольск в сорокаградусный мороз. Но никто пешком в Сибирь в 10-фунтовых ножных кандалах не ходил — госу¬дарственных преступников везли в санях, меняли лошадей на станциях и кормили в трактирах. Своего фельдъегеря, славного старика Кузьму Прокофьева, который сде¬лал много добра своим подопеч¬ным, Достоевский увековечил.
Писателя, осужденного на смертную казнь расстрелянием за чтение и распространение пись¬ма Белинского к Гоголю — письма, «наполненного дерзкими выраже¬ниями против православной церк¬ви и верховной власти», Николай I помиловал, лишив всех прав состо¬яния, осудив на каторгу и солдатчи¬ну. Но в Тобольске свое покрови¬тельство каторжнику оказали жены декабристов, и это имело решаю¬щее значение для его судьбы. До¬ктора Омского острога его лечили, подкармливали, разрешали писать и хранили у себя его самодельную тетрадку. Прокурор Семипалатин¬ска барон Врангель предложил сол¬дату свою дружбу и связи в столице. Каторга Достоевского — это исто¬рия юридически абсурдного нака¬зания, смягченного, часто в обход закона, человеколюбием и добро¬той тех, кто мог бы сделать его за¬ключение адом. Царская каторга не ставила своей задачей ломать лю¬дей, не только узников, но и тюрем¬щиков, менять их органически...
Миф о вечном должнике
Достоевский не имел никакой собственности, проживал до самой смерти в съем¬ных квартирах, писал в «системе всегдашнего долга», скрывался от беспощадных кредиторов, угро¬жавших ему долговой тюрьмой, и порой невыносимо от этого стра¬дал: он ведь не бравировал своей бедностью как доблестью, а изо всех сил старался ее преодолеть. При этом сумел написать непре¬взойденные по глубине произведе¬ния, став гением русской и мировой литературы. Несомненно, это явле¬ние феноменальное и непостижи¬мое. Он пытался разгадать великую тайну Пушкина, нам хочется разга¬дать и его тайну. Случай Достоевс¬кого — это исключение из всех возможных правил; это одаренность такой силы и такого масштаба, ко¬торая преодолевает рабство нужды, кабалу денег. Мне кажется, что спо¬собность писателя создавать ше¬девры не зависит от размеров его кошелька — иначе сегодняшними гениями были бы «писатели с Руб¬левки». Какие романы написал бы Достоевский, владей он богатым имением и солидным счетом в бан¬ке, можно только гадать. Однако искушения богатством ему не дове¬лось испытать.
Политтехнолог Петр Верховенский и зеркало «Бесов»
Современники Федо¬ра Михайловича не захотели уви¬деть себя в зеркале «Бесов» и пото¬му обвинили зеркало: дескать, кри¬вое и безобразное, злобный паск¬виль, клевета на русское общество, клинический бред, сумасшедший дом. А Достоевский верил, что бо¬лезнь беснования, которой одер¬жима Россия по всей общественной вертикали, — явление временное, что страна исцелится сама и нравс¬твенно обновит больное европейс¬кое человечество. Однако все вре¬менное стремится у нас утвердить¬ся навсегда, «переходный период» растягивается на долгие десятиле¬тия, бесы плодятся и размножают¬ся. Речь идет ведь не только о «на¬ших» — нигилистах-разрушите¬лях, уродливом гибриде политики и уголовщины; не только об идео¬логах смуты, повязавших своих адептов общими злодеяниями; не только о самозванцах, рвущихся к власти, не только о самой власти. Петр Верховенский, вождь «на¬ших», отлично знает, на кого ему можно опереться. «Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические вы¬стрелы или кусаются. Такие только мешают... Слушайте, я их всех со¬считал: учитель, смеющийся с де¬тьми над их богом и над их колыбе¬лью, уже наш. Адвокат, защищаю¬щий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже . наш. Школьники, убивающие му¬жика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправды¬вающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либера¬лен, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!..» Разве это не о нашем времени, не о наших бесах?
«Первым делом понижается уро¬вень образования, наук и талан¬тов. Высокий уровень наук и та¬лантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей!.. Не надо образова¬ния, довольно науки!» Разве этот пункт программы Верховенского не реализуется сегод¬ня? «Одно или два поколения раз¬врата теперь необходимо; развра¬та неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себя¬любивую мразь — вот чего надо!» Похоже, Петр Верховенский снова пробился в политтехнологи...
Миф о новой морали- Россией должны править успешные люди
В начале эпохи гласности весь¬ма авторитетные идеологи нового времени (например, Чубайс) про¬возгласили «конец Достоевского». России нужны не страдальцы и мученики нравственности, а успешные, деловые люди. При всем циниз¬ме в этой формуле есть что-то за¬вораживающее для молодых. Что это, постулат новой морали, более приемлемой для XXI века, или прос¬то нелюбовь к Достоевскому конкретных людей, которая была, есть и будет?
«Конец Достоевско¬го» провозглашали еще при жизни Достоевского. Не дождались. Он был посмертно репрессирован в конце 1930-х, но к началу 1970-х с оговорками реабилитирован. Вышеупомянутый приватизатор, впервые ознакомившись с сочине¬ниями Достоевского после гран¬диозного ваучерного надуватель¬ства, понял, что в системе ценнос¬тей автора «Дневника писателя» ему и таким, как он, места нет и по¬тому огласил свежую националь¬ную идею — разорвать Достоевс¬кого на мелкие кусочки. Не сомне¬ваюсь: только тем и запомнится этот великий комбинатор. Сегод¬ня мы пожинаем плоды усилий многих «успешных деловых лю¬дей» с волчьим аппетитом и мед¬ным лбом, которые живут вне мо¬рали, не боясь ни Божьего, ни че¬ловеческого суда («всё схваче¬но»). Они сеют ненависть, прово¬цируя оскорбленный народ, мил¬лионы беспризорников и бом¬жей — жаждать социальной мести. Они цинично рассуждают, что электорат генетически подорван и не дерзнет пустить красного пету¬ха. Они непоправимо ошибаются. Поразительно, как са¬монадеян нынешний «верхний слой», как глух к урокам истории, к урокам Достоевского.
Две родины — Русь и Европа
«Государственнические» симпатии позднего Достоевского
Вопрос «государственнических» симпатий Достоевского и его почти дружбы с Победоносцевым сегод¬ня неожиданно вновь стало актуальным для деятелей культу¬ры.
Что сближало великого писателя и бывшего революционера с обер-прокурором Святейшего си¬нода? Был ли здесь момент личной выгоды? Или, скажем мягче, писа¬тельской тактики... Только Побе¬доносцев мог разрешить публика¬цию главы о Великом инквизиторе. Но вот, как известно, Лев Толстой нe пошел на союз с Победоносцевым и был Синодом отлучен от церкви.
Но симпатии Достоевского честны и последовательны. «Я, как и Пуш¬кин, слуга царю, потому что дети его, народ его не погнушаются слу¬гой царевым, — писал Федор Ми¬хайлович за неделю до своей кон¬чины и за сорок дней до гибели Александра II, царя-освободителя, которого искренне уважал и лю¬бил. — Еще больше буду слуга ему, когда он действительно поверит, что народ ему дети. Что-то уж дол¬го не верит». Что же касается По¬бедоносцева, то та дурная слава, которая досталась ему от его позд¬них современников («Великий ин¬квизитор», «Торквемада», «Про¬стер совиные крыла»), была заслужена обер-прокурором Синода уже после рокового теракта, когда он в течение четверти века пытался «подморозить» внутреннюю по¬литику государства, но так и не смог остановить процесс его разру¬шения. Инициатором регулярных общений с Достоевским в конце 1870-х был именно Победоносцев, принципиальный консерватор, поборник незыблемости самоде¬ржавия. Писатель не боялся спо¬рить со своим собеседником, ува¬жая его ум и убеждения. «Поэму о Великом инквизиторе» Достоевс¬кий писал, не оглядываясь ни на Каткова, ни на Победоносцева; на¬писав же, постарался убедить обо¬их, что умонастроение Ивана Ка¬рамазова присуще большинству мыслящих молодых людей и что это самый трезвый реализм. К счастью, ему это удалось. В со¬трудничестве с Катковым и обще¬нии с Победоносцевым не было ни особой выгоды, ни специальной тактики; но помимо общности убеждений (неприятия радика¬лизма), существовала еще и необ¬ходимость печататься. Ни один из толстых журналов Москвы и Пе¬тербурга не решился бы на публи¬кацию «Братьев Карамазовых», а «Русский вестник» решился. Л.Н. Толстой радикально расхо¬дился с Победоносцевым именно в убеждениях, так что ни о каком со¬юзе с обер-прокурором, особенно после 1 марта 1881 года, не могло быть и речи.
Патриотизм Достоевского и патриотизм сегодняшний Хочется провести границу между патриотизмом как потребностью ума и сердца и пат¬риотизмом казенным, мундир¬ным. «Я ничего не ищу, и ничего не приму, и не мне хватать звезды за мое направление»,— вот, пожа¬луй, самая точная формула патри¬отизма Достоевского, никогда не примыкавшего к движениям или организациям «профессиональ¬ных патриотов». Его патриотичес¬кое чувство было широким, куль¬турным и просвещенным — без аг¬рессивных приоритетов крови и почвы. «У нас — русских — две ро¬дины: наша Русь и Европа... — пи¬сал он. — Европа нам тоже мать, как и Россия, вторая мать наша; мы много взяли от нее, и опять возь¬мем, и не захотим быть перед нею неблагодарными». «Надо учить молодежь, что непонимание Пуш¬кина есть величайшая неблагодар¬ность, что, не понимая Пушкина, нельзя назваться русским челове¬ком». Благодарное и благородное ощущение причастности к родной культуре, к русскому языку было неотъемлемой частью его патрио¬тизма. «Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши де¬вяносто миллионов русских (или там сколько их тогда народится) будут все, когда-нибудь, образова¬ны, очеловечены и счастливы», — вот гражданский и патриотичес¬кий символ веры Достоевского.
Это «когда-нибудь» пока так и не наступило...
Сегодняшний писатель в масштабе Ф. М. Достоевского
Возможен ли сегодня писа¬тель масштаба Достоевского? Если да — то какие задачи он дол¬жен ставить перед собой? Актуально звучит вопрос.
Писатель масштаба Достоевского — это из разряда ко¬лоссальных космических событий. Появление Достоевского на про¬странстве русской литературы ни¬кем не прогнозировалось; его мас¬штаб не был признан на родине при жизни. Вспомним грубую ошибку Н. А. Некрасова, редактора «Сов¬ременника», который по поводу «Села Степанчикова» высказался столь жестко, что другого мог бы просто сбить с ног: «Достоевский вышел весь. Ему не написать ниче¬го больше». Но Федор Михайло¬вич устоял и тогда, и позже; и те¬перь его «конца» ждут только гра¬фоманы, укушенные змеей литера¬турного честолюбия, и отдельно взятые экспроприаторы чужой собственности, которые больше всего на свете боятся пересмотра итогов приватизации. Мне кажет¬ся, что хотеть стать «новым Досто¬евским» — задача бессмысленная: ведь и Достоевский не стал играть предложенную ему роль «нового Гоголя», за что и был изгнан из кружка Белинского. Но именно Бе¬линский увидел в авторе «Бедных людей» человека, который проник в тайну искусства. «Вот служение художника истине! Вам правда от¬крыта и возвещена как художнику, досталась как дар. Цените же ваш дар и оставайтесь верным, и будете великим писателем!» Служить истине, быть открытым для правды, ценить свой дар и пре¬бывать верным ему до смертного часа — такой рецепт предлагал ве¬ликий критик. Наше время более чем когда-либо способствует по¬явлению большого таланта: опять «недоделанные» реформы, третья за столетие смена уклада, тектони¬ческие сдвиги в сознании людей, поединок исторических оценок и смыслов, огромный дефицит прав¬ды, неутоленная жажда справед¬ливости. Ни один из «проклятых вопросов» так и не решен. Значит, писателю, который не зависит от моды, не боится собственного и чужого мнения, не ждет наград за свое направление, — карты в руки...

Таким образом, Л. Сараскина де¬рзнула развернуть биографию До¬стоевского из точки времени романа «Бесы» («Федор Достоевский. Одоление демонов»). 

vibori 2021

komfort sreda

pobeda1

Screenshot 4

igri i viktorini

per11

per22

baner nezavis ocenka kachestv

administracia2

kultura rf

minkult nso

 min ku RF  min ku NSO  LiBRARY.ru

CHentr Libnet  RBA  litres

Copyright (c) МКУК "Централизованная библиотечная система " г. Куйбышева 2012-2020 год. Все права защищены.
Designed by olwebdesign.com
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru